По разбитой дороге тащились усталые дроги,
По набрякшему снегу, ступала нога.
И намокшая риза, застывши у самого низа,
Вся хрустела, касаясь полой батога.

И, как угли, горели чахоточно впалые очи,
Как в горячке сжигающей, выдох дрожал.
И смотреть на него, никакой, верьте, не было мочи, —
Жалок был тот старик, но беды не вещал.

Вмиг захлопнулись ставни, незрячими сделались стекла
И вознесся меж ними незримый заслон.
Лишь девчонка босая, глаза распахнув словно окна,
Подбежала, воздав ему низкий поклон.

Отворила ворота своей неказистой хатенки,
Завела, усадила поближе к теплу.
И нехитрый свой скарб собрала, для согрева, в избенке,
Только нечего было подать ей к столу.

Подогрела воды, напоила и ноги омыла
И прильнула щекою к иссохшей кисти,
На мгновенье в безвыходной скорби, пред старцем, застыла —
Хлебных крошек и тех не смогла принести.

От тепла и участья старик понемножку согрелся
Боль в глазах улеглась, и затеплился взор,
Осмотревшись, в сухую, истлевшую ризу оделся,
Благодарно кивнул и поплелся во двор.

Снова впряг он коня, подтолкнул на ухабе телегу
И следы очертили загадочный круг.
Заскрипели полозья по жесткому, грязному снегу,
Словно стон тот возник от немыслимых мук.

Ночью ветер взревел и пурга замела все отроги.
И под снежной плитой задохнулись дома,
Лишь избенка стояла, как прежде, живой у дороги
И гудели от ветра ее закрома.

Знать, чужая беда не затронула черствые души,
Ведь судьбу не пустили к себе на порог.
В них оглохли сердца, — оттого не услышали уши,
Не узрели глаза, что являлся к ним Бог.

Он по миру прошел, посмотрел, никому не назвался,
Лишь на небе мелькнула таинственно тень
Улеглась вмиг пурга, только маленький домик остался—
Он один по-людски встретил судный свой день.

2003 г.